Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для послевоенного перехода

С окончанием войны экономические проблемы не исчезнут сами собой. Напротив, именно они станут главным содержанием повестки для любой власти, которая всерьез возьмется за преобразования.

Прежде чем говорить о масштабах и характере последствий, важно определить точку отсчета. Экономическое наследие войны можно описывать через макроиндикаторы, отраслевую статистику или институциональные рейтинги. Но ключевой вопрос в другом: как все это отразится на жизни обычного человека и что будет означать для политического перехода в России. В конечном счете именно массовое восприятие перемен определит устойчивость любой новой модели.

Парадокс в том, что война не только разрушала экономику, но и порождала вынужденные формы адаптации. При определенных условиях они могут стать точками опоры для перехода. Речь не о поиске «положительных сторон» произошедшего, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом проблем и ограниченным, но реальным потенциалом.

Даже незадолго до начала боевых действий российскую экономику нельзя было описывать как сугубо сырьевую. К 2021 году объем несырьевого неэнергетического экспорта достигал порядка 194 млрд долларов — около 40% совокупного вывоза. В него входили металлопродукция, машиностроение, химическая промышленность и удобрения, сельскохозяйственная продукция, ИТ‑услуги, вооружения. Этот диверсифицированный сегмент формировался годами и обеспечивал не только валютную выручку, но и технологические компетенции и присутствие на мировых рынках.

Именно по этому сегменту пришелся один из самых болезненных ударов. По оценкам, к 2024 году объем несырьевого неэнергетического экспорта сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже пикового довоенного уровня. Особенно пострадали высокотехнологичные отрасли: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался на 43% ниже показателя 2021 года. Западные рынки для сложной промышленной продукции, ИТ‑услуг и высокотехнологичной химии фактически закрылись, и многие предприятия лишились ключевых покупателей.

Санкции ограничили доступ к критически важным технологиям, без которых сложно поддерживать конкурентоспособность обрабатывающих отраслей. В результате под наибольшим давлением оказалась именно та часть экономики, которая открывала перспективу диверсификации, тогда как нефтегазовый экспорт, пусть и с перенастройкой логистики, удержался гораздо лучше. Долголетние попытки снизить зависимость от сырья обернулись обратным результатом: роль топливно‑сырьевого сектора только усилилась, да еще и на фоне сужения рынков сбыта для несырьевых товаров.

К внешним ограничениям добавляются внутренние деформации, сформировавшиеся задолго до 2022 года. Россия уже входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Два десятилетия жесткой бюджетной политики, несмотря на макроэкономические аргументы в ее пользу, привели к хроническому недофинансированию инфраструктуры в большинстве регионов: жилищного фонда, дорожной сети, коммунального хозяйства, социальной сферы.

Параллельно происходила глубокая централизация бюджетных ресурсов. Регионы постепенно лишались налоговой базы и финансовой самостоятельности, превращаясь в зависимых получателей трансфертов из федерального центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное управление без полномочий и денег не в состоянии ни создавать нормальные условия для бизнеса, ни формировать стимулы для развития территорий.

Институциональная среда деградировала поступательно, но последовательно. Судебная система практически перестала защищать контракт и собственность от вмешательства государства, антимонопольные механизмы работали избирательно. Это прежде всего экономическая, а не только политическая проблема: среда, в которой правила могут быть изменены по усмотрению силовых структур, не порождает долгосрочных инвестиций. Она стимулирует краткосрочные стратегии, офшорные схемы и уход в серую зону.

На этот фундамент война наложила новые процессы, которые радикально изменили картину. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — расширение государственных расходов, рост административного произвола и усиление фискальных изъятий, с другой — подрыв рыночной конкуренции как таковой.

Малый бизнес поначалу получил дополнительные возможности — освободившиеся ниши после ухода иностранных компаний и сегменты, связанные с обходом санкций. Однако уже к концу 2024 года стало очевидно, что устойчиво высокой инфляции, дорогой кредит и невозможность планировать развитие сводят эти преимущества на нет. С 2026 года существенно снижен порог применения упрощенной системы налогообложения, что фактически стало сигналом: пространство для малого предпринимательства сужается.

Дополнительный источник уязвимости — дисбалансы, накопленные за годы ускоренного роста военных расходов. Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил впечатляющую статистику роста, но этот рост не сопровождался сопоставимым увеличением предложения гражданских товаров и услуг. Отсюда — стойкая инфляция, которую Центральный банк пытается сдерживать монетарными методами, не влияя на ключевой источник давления — военные траты.

Высокая ключевая ставка фактически блокирует кредитование гражданского сектора, но почти не затрагивает оборонные расходы. Начиная с 2025 года реальный рост фиксируется в основном в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот разрыв не исчезнет сам по себе: его потребуется целенаправленно сокращать в переходный период.

Формально безработица в стране находится на минимальных уровнях, но за этим показателем скрывается сложная структура занятости. В оборонном комплексе сегодня работает порядка 3,5–4,5 млн человек — до пятой части занятых в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно перешло еще около 600–700 тысяч работников. Оборонные предприятия предлагают заработки, с которыми гражданские компании зачастую не могут конкурировать, и в результате инженеры и квалифицированные специалисты, способные создавать инновации, заняты выпуском продукции, которая в буквальном смысле сгорает на поле боя.

При этом оборонка — далеко не вся экономика. Торговля, услуги, финансовый сектор, строительство продолжают функционировать. Но именно военно‑промышленный комплекс стал практически единственным драйвером роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось около двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика «стала военной», а в том, что единственный динамичный сегмент производит товар, который не создает долгосрочных активов и гражданских технологий, а уничтожается по назначению.

Дополнительным ударом по рынку труда стала эмиграция: страну покинула значительная часть наиболее мобильных и мотивированных специалистов.

В переходный период рынок труда столкнется с парадоксом: в новых гражданских отраслях будет не хватать квалифицированных кадров, тогда как в сокращающемся оборонном секторе появится избыток работников. Переквалификация не происходит автоматически: токарь или фрезеровщик на оборонном заводе в депрессивном моногороде не превращается «по щелчку» в востребованного специалиста высокотехнологичной гражданской отрасли.

Демографические проблемы также не возникли с нуля. Старение населения, низкая рождаемость и сокращение доли трудоспособных уже были заметным трендом. Война превратила управляемый долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин в трудоспособном возрасте, новая волна эмиграции молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Ответ потребует времени, программ переобучения, активной региональной политики, но даже при удачных решениях последствия будут ощущаться десятилетиями.

Особый вопрос — судьба оборонного комплекса в случае перемирия без глубокой политической трансформации. Военные расходы, вероятно, несколько сократятся, но не радикально: аргументы «поддержания боеготовности» в условиях незавершенного конфликта и глобальной гонки вооружений будут удерживать экономику в существенно милитаризованном состоянии. Само прекращение огня структурной проблемы не решит, лишь немного снизит ее остроту.

Параллельно уже идет фактическая смена экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным задачам, расширение государственного контроля над частными компаниями — все это элементы мобилизационной экономики, возникающей не столько в результате единого политического решения, сколько через повседневную практику управления. Такой подход удобен для чиновников, вынужденных выполнять все более жесткие задачи при ограниченных ресурсах.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне сложно. Подобно тому как после первой советской индустриализации и коллективизации уже почти невозможно было вернуться к рыночному укладу НЭПа, возвращение к полноценной рыночной модели потребует значительных усилий и времени.

Пока в России сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир пережил смену не просто технологической конъюнктуры, а самой логики развития. Искусственный интеллект стал повседневной когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика в ряде стран стала дешевле традиционной. Автоматизация сделала выгодным то, что еще десять лет назад казалось экономически невозможным.

Это не отдельные инновации, которые можно изучить по книгам, а смена реальности, понять которую можно только участвуя в ней — через эксперимент, ошибки адаптации и формирование новых привычных представлений о том, как устроен мир. Россия оказалась вне этого процесса не потому, что «ничего не читала», а потому, что не была вовлечена в практику.

Отсюда — неприятный вывод. Технологическое отставание — это не только дефицит оборудования и инженерных компетенций, который можно относительно быстро компенсировать импортом и переобучением. Это культурный и когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ — часть повседневной практики, где энергопереход уже состоявшийся факт, а коммерческий космос стал частью инфраструктуры, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается набором абстрактных терминов.

К моменту начала преобразований мировые правила игры уже изменились. «Возвращение к норме» невозможно не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что изменилась сама «норма». Отсюда вытекает ключевой приоритет: инвестиции в человеческий капитал и создание условий для возвращения части диаспоры — не просто желательное дополнение, а системная необходимость. Без людей, которые понимают новую реальность изнутри, даже самые выверенные политические решения не дадут нужного эффекта.

Несмотря на тяжесть наследия, говорить о безнадежной ситуации нельзя. Основной ресурс для восстановления связан не с тем, что появилось благодаря войне, а с тем, что станет возможным после ее завершения и смены приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от сверхжестких процентных ставок. Именно это способно обеспечить основной «мирный дивиденд».

При этом годы вынужденной адаптации породили несколько точек опоры, которые можно использовать в переходный период. Важно лишь понимать: это не готовые ресурсы, а лишь условный потенциал, который реализуется только при наличии соответствующих институтов.

Первая точка опоры — дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война резко ускорила переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонку обострили дефицит работников. Без военных действий тот же тренд развивался бы гораздо медленнее. Дорогой труд — не подарок, а жесткое ограничение. Но экономическая теория и практика показывают: высокая стоимость рабочей силы стимулирует автоматизацию и технологическое обновление. Когда расширять штат затратно, бизнес вынужден инвестировать в производительность. Однако это возможно только при доступе к современным технологиям; иначе дорогой труд приводит не к модернизации, а к стагфляции — росту издержек без увеличения выпуска.

Вторая точка опоры — капитал, заблокированный внутри страны санкциями. Ранее он при первых признаках нестабильности уходил за рубеж, теперь же во многом вынужден оставаться. При надежной защите прав собственности этот капитал может стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Без таких гарантий он просто уходит в недвижимость, наличную валюту и другие защитные активы. Вынужденная локализация превращается в ресурс развития только тогда, когда собственники уверены, что их активы не будут произвольно изъяты.

Третья точка опоры — разворот к локальным поставщикам. Санкции вынудили крупный бизнес искать отечественных партнеров там, где ранее все закупалось за рубежом. Несколько крупных компаний начали целенаправленно формировать новые производственные цепочки внутри страны, косвенно поддерживая малый и средний бизнес. Появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Вопрос в том, удастся ли сохранить конкуренцию, чтобы локальные поставщики не превратились в очередные монополии под государственной крышей.

Четвертая точка опоры — политическое окно возможностей для государственных инвестиций в развитие. Долгое время любые разговоры о промышленной политике, инфраструктурных проектах или масштабных вложениях в образование и здравоохранение за счет бюджета наталкивались на почти идеологический барьер: «государство не должно вмешиваться, резервы важнее расходов». Это в чем‑то защищало от злоупотреблений, но одновременно блокировало необходимые инвестиции. Война разрушила этот барьер самым тяжелым образом, но вместе с тем появилось пространство для обсуждения целевых программ развития. Важно, однако, не путать государство как инвестора в инфраструктуру и человеческий капитал с государством как все расширяющимся собственником и регулятором, душащим частную инициативу.

Пятая точка опоры — расширившаяся география деловых контактов. В условиях закрытости западных рынков российские компании — и государственные, и частные — активнее выстраивали связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это была вынужденная адаптация, а не результат осмысленной стратегии, однако сами по себе эти связи — накопленный опыт конкретных людей и фирм. При смене политических приоритетов их можно использовать как основу для более равноправного сотрудничества, а не только для схем, при которых сырье продается по заниженным ценам, а импортные товары закупаются по завышенным.

Все перечисленные элементы не могут работать в одиночку и не включаются автоматически. Каждый требует набора правовых, институциональных и политических условий и несет риск деградации в свою противоположность: дорогой труд без доступа к технологиям ведет к стагфляции, локализованный капитал без гарантий превращается в «мертвые» активы, поддержка отечественных поставщиков без конкуренции — в монополию, активное государство без контроля — в новый источник ренты. Просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок все сам отрегулирует, недостаточно. Нужна осознанная политика, формирующая рамки для реализации потенциала.

Экономическое восстановление — это не только набор технических мер. Политический итог перехода во многом определят не элиты и не активные меньшинства, а широкие слои «середняков»: домохозяйства, для которых критичны стабильные цены, доступная работа и предсказуемый повседневный порядок. Это люди без выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым резким нарушениям привычной жизни. Именно они создают основу повседневной легитимности, и именно их восприятие перемен будет решающим.

Важно точнее понимать, кого можно считать бенефициарами военной экономики. Речь не о тех, кто был прямо заинтересован в продолжении конфликта и извлекал из него прямую выгоду, а о более широких группах, чьи текущие доходы и занятость зависят от военных расходов.

Первая группа — семьи контрактников. Их благосостояние напрямую связано с военными выплатами, которые после окончания боевых действий неизбежно сократятся. По оценкам, это касается нескольких миллионов человек.

Вторая группа — работники оборонного комплекса и смежных отраслей численностью порядка 3,5–4,5 млн человек (с учетом семей — до 10–12 млн). Их занятость опирается на оборонный заказ, но во многих случаях они обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при продуманной конверсии могут быть востребованы в гражданском секторе.

Третья группа — владельцы и работники предприятий гражданского сектора, которые получили новые рыночные ниши после ухода иностранных компаний и введения ограничений на поставки их продукции. Сюда же можно отнести бизнес в сфере внутреннего туризма и общепита, спрос на которые вырос на фоне ограничений международной мобильности. Называть этих людей «выигравшими от войны» некорректно: они решали задачу выживания экономики в изменившихся условиях и накопили опыт, который в переходный период может оказаться ценным ресурсом.

Четвертая группа — предприниматели, выстроившие параллельные логистические цепочки и схемы обхода ограничений. Их деятельность нередко находилась в серой зоне и была связана с высокими рисками, но обеспечивала критически важные поставки. Здесь возможна аналогия с 1990‑ми годами, когда с одной стороны возник стихийный челночный бизнес, а с другой — целая индустрия, обслуживавшая бартер и взаимозачеты. В более здоровой институциональной среде подобные навыки могут быть переориентированы на задачи развития, как это во многом произошло с легализацией предпринимательства в начале и середине 2000‑х.

Точных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что вместе с семьями речь идет как минимум о десятках миллионов человек. Таким образом, значительная часть населения прямо или косвенно завязана на текущую военную модель экономики.

Главный политэкономический риск переходного периода в том, что если большинство переживет его как время падения доходов, ускорения инфляции и нарастающего хаоса, демократизация будет восприниматься как система, принесшая меньшинству свободу, а большинству — обнищание и неопределенность. Для многих именно так выглядели 1990‑е годы, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «порядку», на которой опирается нынешняя модель власти.

Это не означает, что ради сохранения лояльности перечисленных групп следует отказываться от реформ. Это означает, что сами реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми, с их разными страхами и запросами. У разных групп бенефициаров военной экономики — разные интересы и горизонты, и к ним нужен дифференцированный подход.

Экономический диагноз в общих чертах ясен. Наследие войны тяжело, но не является приговором. Потенциал для восстановления существует, но не реализуется автоматически. Широкие слои «середняков» будут оценивать переход не по динамике ВВП, а по состоянию собственного кошелька и ощущению порядка.

Из этого вытекает ключевой практический вывод: экономическая политика переходного периода не может быть ни обещанием быстрого процветания, ни политикой тотального возмездия, ни попыткой механически вернуться к «норме» начала 2000‑х, которой в изменившемся мире больше не существует. Вопрос о том, какой именно должна быть стратегия экономического транзита, требует отдельного обстоятельного разговора.