«Интернет — это уже базовая потребность»: как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

Подростки из разных регионов России рассказывают, как повседневные блокировки сервисов, «белые списки» и мобильные отключения интернета влияют на их жизнь, учебу и планы на будущее. В целях безопасности все имена изменены.

За последний год ограничения в интернете стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно, потому что непонятно, что еще отключат и что будет дальше. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не играет такой роли, как для молодого поколения, хотя именно он обеспечивает нам общение, доступ к информации и учебным ресурсам.

Во время объявлений об угрозе с воздуха мобильный интернет на улице просто исчезает — никому не дозвониться и не написать. Я пользуюсь мессенджером Telega, но на устройствах Apple такие аккаунты помечаются как небезопасные, и это пугает. Тем не менее продолжаю пользоваться приложением, потому что оно хотя бы работает на улице.

Постоянно приходится включать и выключать VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, потом отключить, чтобы открыть VK, затем снова включить для YouTube. Это бесконечное переключение очень утомляет. При этом блокируют и сами VPN, поэтому все время нужно искать новые.

Сильно мешает ограничение видеоплатформ. Я выросла на YouTube — это был основной источник информации и развлечений. Когда доступ начали замедлять, казалось, что у меня отнимают важную часть жизни. Но я по‑прежнему получаю новости и знания с этой платформы и из телеграм‑каналов.

Проблемы есть и с музыкальными сервисами. Речь не только о блокировке приложений, но и отдельных треков: из‑за новых норм много чего исчезает, приходится искать аналоги на других платформах. Раньше я слушала музыку в «Яндекс Музыке», теперь приходится открывать SoundCloud или придумывать, как оплачивать Spotify.

Иногда блокировки напрямую бьют по учебе. Когда действуют только «белые списки», не открываются даже привычные образовательные сайты вроде «Решу ЕГЭ».

Особенно обидно было, когда перестал нормально работать Roblox. Многие не понимали, как теперь туда заходить, и для меня это стало проблемой социализации: я там нашла друзей. После блокировок мы вынужденно перенесли общение в телеграм, а сам Roblox плохо работает даже через VPN.

Серьезных препятствий к доступу к информации у меня пока нет — при желании все удается посмотреть. Удивительно, но нет и ощущения, что медиапространство стало полностью закрытым. Кажется, что сейчас в TikTok и Instagram даже больше взаимодействия с людьми из других стран. Если в 2022–2023 годах российская аудитория была сильно замкнута на себе, то теперь я часто вижу контент, например, из Франции и Нидерландов. Возможно, потому что люди стали сознательно искать зарубежные видео и блоги. Сначала было много непонимания друг друга, а сейчас больше разговоров о мире и попыток наладить диалог.

Для моего поколения обход блокировок — базовый цифровой навык. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят уходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями всерьез обсуждали, где будем оставаться на связи, если отключат почти всё, — доходило до идей общаться через Pinterest. Старшему поколению проще перейти в доступный «официальный» сервис, чем возиться с обходными путями.

Не думаю, что мое окружение готово участвовать в акциях против блокировок. Об этом можно говорить, но переходить к действиям — совсем другой уровень, здесь появляется страх за свою безопасность. Пока разговоры остаются разговорами, ощущение опасности минимальное.

В школе нас пока не заставляют переходить в государственный мессенджер «Макс», но я боюсь, что давление может появиться на этапе поступления в вуз. Однажды мне уже пришлось установить «Макс», чтобы посмотреть результаты олимпиады: я указала вымышленные данные, не дала доступ к контактам и сразу после этого удалила приложение. Если опять придется им пользоваться, постараюсь максимально сократить объем информации о себе. Там есть устойчивое ощущение небезопасности — в том числе из‑за публичных обсуждений о возможной слежке.

Я надеюсь, что когда‑нибудь блокировки снимут, но по тому, что происходит сейчас, кажется, что ограничений будет только больше. Говорят о новых запретах и даже о попытках полностью перекрыть VPN. Есть чувство, что искать обходные пути станет сложнее. Если так случится, буду общаться через VK или обычные SMS, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но, думаю, к этому можно адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за событиями в мире, смотреть разные медиа и познавательные форматы. Верю, что даже в нынешних условиях можно реализоваться — в журналистике есть сферы, не обязательно напрямую связанные с политикой.

При этом я все равно представляю свое будущее в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родной стране. Возможно, при каком‑то глобальном конфликте я бы задумалась о переезде, но сейчас таких мыслей нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но рассчитываю к ней приспособиться. Для меня важно, что у меня появился шанс об этом вслух сказать — обычно такой возможности нет.

Телеграм сейчас — центр моей онлайн‑жизни. Там новости, друзья и учеба — чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета, потому что почти все научились обходить блокировки: школьники, учителя, родители. Это стало рутиной. Я даже думал поставить собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений, но пока руки не дошли.

Ограничения, тем не менее, ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на SoundCloud, который недоступен напрямую, сначала нужно подключить один сервер, потом другой. Затем возникает необходимость зайти в банковское приложение — приходится полностью выключать VPN, потому что оно с ним не работает. В итоге ты все время дергаешься между режимами.

Страдает и учеба. В нашем городе мобильный интернет на улицах отключают почти ежедневно. В такие моменты не работает электронный дневник — он не входит в «белый список», а бумажных дневников у нас уже давно нет. Нельзя посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем уроки и расписание в школьных чатах в телеграме, а когда мессенджер открывается через раз, легко получить плохую оценку просто потому, что не смог узнать задание.

Самое абсурдное для меня — официальные объяснения блокировок. Говорят, что все это делается ради защиты от мошенников и ради безопасности. Но потом в новостях появляются сообщения, что мошенники прекрасно действуют в разрешенных сервисах. Непонятно, в чем тогда смысл. Еще слышал высказывания местных чиновников в духе: «Сами виноваты, мало делаете для победы — поэтому свободного интернета у нас не будет». Это сильно давит.

С одной стороны, ко всему привыкаешь и начинаешь относиться почти равнодушно. С другой — временами очень раздражает, что ради простого сообщения или игры приходится включать VPN, прокси и другие обходные инструменты.

Особенно тяжело, когда понимаешь, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса — сейчас связаться с ним стало гораздо сложнее. В такие моменты ощущаешь уже не только бытовые неудобства, а именно изоляцию.

Я слышал о призывах выйти на акции 29 марта, но участвовать не собирался. Кажется, многие испугались, поэтому почти ничего не произошло. В моем окружении в основном подростки до 18 лет: сидят в Discord, общаются, играют, обходят блокировки. Им не до политики, и вообще есть ощущение, что все это «не про нас».

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить хотя бы куда‑нибудь. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология, потому что лучше всего знаю географию и информатику. При этом есть тревога: из‑за льгот и квот для семей участников боевых действий можно просто не пройти конкурс. После учебы собираюсь работать и зарабатывать, но, скорее всего, не по специальности — хочу развиваться в бизнесе, используя связи.

Раньше я думал о переезде, например в США. Сейчас максимум — Беларусь, это проще и дешевле. Но в целом я бы остался в России: здесь знакомый язык, люди, среда, а за границей сложнее адаптироваться. Наверное, задумался бы об отъезде, только если бы лично для меня появились какие‑то жесткие ограничения, вроде статуса «иноагента».

За последний год, на мой взгляд, в стране стало хуже, и дальше, вероятно, будет еще жестче. Пока не произойдет что‑то серьезное — сверху или снизу — ограничения продолжатся. Люди недовольны, обсуждают это, но до действий дело почти не доходит. И я их понимаю: людям просто страшно.

Если представить, что перестанут работать все VPN и любые обходные решения, моя жизнь сильно изменится. Это будет уже не жизнь, а существование. И все равно, скорее всего, мы и к этому рано или поздно привыкнем.

Телеграм и другие сервисы уже давно перестали быть чем‑то дополнительным — это минимальный набор инструментов, которыми мы пользуемся каждый день. Очень неудобно, когда даже для входа в привычное приложение нужно что‑то отдельно включать или переключать, особенно если ты не дома.

Эмоционально все это в первую очередь раздражает, но еще и тревожит. Я много занимаюсь английским и стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они спрашивают о ситуации в России и о том, как у нас устроен интернет, неловко осознавать, что где‑то люди вообще не знают, что такое VPN и почему кто‑то вынужден включать его для каждого приложения.

За последний год стало явно хуже. Особенно это ощущается, когда на улице отключают мобильный интернет: не перестают работать отдельные приложения — пропадает вообще всё. Ты выходишь из дома — и оказываешься без связи. На любые действия теперь уходит больше времени. У меня не всегда все подключается с первого раза, приходится переключаться в VK или другие соцсети, но не у всех, с кем я общаюсь, там есть аккаунты. Поэтому, как только я ухожу из дома, многие мои привычные контакты оказываются недоступны.

Обходные решения и VPN тоже работают нестабильно. Иногда есть буквально одна лишняя минутка, чтобы что‑то сделать: я начинаю подключаться, а оно не срабатывает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

При этом включение VPN стало почти автоматическим действием. Я могу быстро подключить его, даже не заходя в само приложение, и уже не замечаю, как это делаю. Для телеграма у меня настроены прокси и разные серверы: сначала проверяю, какой из них в данный момент работает, если не подключается — отключаю и перехожу на VPN.

Эта «автоматизация» касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой играли в Brawl Stars, но игру тоже отключили. На айфоне я специально поставила DNS‑сервер: если хочу поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

В учебе блокировки мешают очень сильно. На YouTube огромное количество обучающих роликов — особенно по обществознанию и английскому, которыми я занимаюсь для олимпиад. Я часто ставлю лекции фоном. Смотрю их в основном с планшета, и там видео или загружаются очень долго, или не открываются вовсе. В итоге приходится думать не о предмете, а о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских платформах вроде RuTube того, что мне нужно, просто нет.

Из развлечений я смотрю блоги на YouTube, в том числе о путешествиях. Еще люблю американский хоккей. Раньше не было нормальных русскоязычных трансляций — только записи. Теперь нашлись энтузиасты, которые перехватывают эфиры и переводят их, так что можно смотреть, пусть и с задержкой.

Молодежь в целом лучше разбирается в обходе блокировок, чем взрослые, но многое зависит от человека и от того, насколько ему это нужно. Людям старшего возраста порой сложно даже с базовыми функциями телефона, не говоря уже о прокси и VPN. Моя мама, например, просит меня — я ей ставлю VPN, подключаю и объясняю. Среди ровесников почти все знают, как обойти ограничения: кто‑то программирует и пишет себе инструменты сам, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослые не всегда готовы так заморачиваться ради доступа к информации и в итоге обращаются к детям.

Если представить, что завтра перестанет работать вообще всё, это будет как страшный сон. Я не понимаю, как в таком случае общаться с людьми из других стран — с Казахстаном еще можно что‑то придумать, а если это, например, знакомые из Англии, то как?

Сложно сказать, станет ли обходить блокировки еще труднее. С одной стороны, власти могут перекрыть еще больше сервисов. С другой — наверняка появятся новые способы обхода. Раньше мало кто всерьез думал про прокси, а потом они внезапно стали массовым инструментом. Главное, чтобы всегда находились люди, которые придумывают новые решения.

О протестах против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мои друзья не готовы участвовать в таких акциях. Нам еще учиться и многим — жить здесь всю жизнь. Страшно, что однажды выход на улицу может закрыть сразу множество возможностей. Особенно когда видишь, как в подобные истории попадают даже девушки твоего возраста, а потом оказываются в другой стране и вынуждены начинать жизнь с нуля. Плюс есть семья и ответственность за близких — это никуда не девается.

Я думаю об учебе за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Очень хотелось бы какое‑то время пожить в другой стране — мне интересно, как это, жить по‑другому. Полностью представить себе такую жизнь сложно, но желание есть с детства.

Хотелось бы, чтобы проблема с интернетом в России решилась и в целом изменилась обстановка. Люди не могут хорошо относиться к войне, особенно когда туда уходят их братья и отцы.

Снаружи все это выглядит очень странно. Официально пишут, что интернет отключают из‑за каких‑то «внешних причин», но по тому, что именно блокируется, становится ясно: ограничения во многом направлены на то, чтобы люди не могли свободно говорить о проблемах. Иногда ловлю себя на мысли: мне 18, я взрослею — и совершенно не понимаю, куда дальше двигаться. Кажется, что мир катится в ту сторону, где через несколько лет мы будем общаться чуть ли не голубиной почтой. Потом возвращается надежда, что когда‑нибудь это все закончится.

В повседневности блокировки сильно ощущаются. Мне уже пришлось сменить огромное количество VPN — они по очереди перестают работать. Бывает, выходишь гулять, хочешь включить музыку и обнаруживаешь, что каких‑то треков в российском сервисе просто нет. Чтобы их послушать, нужно включать VPN, открывать YouTube и держать экран включенным. В итоге я стала реже слушать некоторых исполнителей, потому что каждый раз проходить через этот квест банально лень.

С общением пока удается более‑менее справляться. С некоторыми знакомыми мы перенесли переписку во VK — раньше я почти им не пользовалась, как типичный зумер, не заставший его «золотой век». Пришлось адаптироваться, хотя сама платформа мне не нравится: заходишь — а в ленте какой‑то странный контент, вплоть до видео с насилием.

На учебу блокировки тоже влияют. Когда на уроках по литературе мы пытаемся открыть онлайн‑книги, они просто не загружаются, приходится идти в библиотеку и искать печатные издания. Это серьезно замедляет учебный процесс и осложняет доступ к материалам.

Онлайн‑занятия почти развалились. Учителя часто дополнительно занимались с учениками через телеграм, бесплатно. В какой‑то момент это перестало работать: занятия отменялись, никто не понимал, через какой сервис теперь созваниваться. Каждый раз появлялось новое приложение, какие‑то малоизвестные мессенджеры — непонятно, что скачивать. Сейчас у нас три чата: в телеграме, WhatsApp и VK. Чтобы просто спросить домашнее задание, приходится каждый раз проверять, какой из них вообще открыт.

Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда мне дали список литературы, многие книги просто не удалось найти. Это зарубежные теоретики XX века — их нет ни в «Яндекс Книгах», ни в другом удобном доступе. Можно заказать через маркетплейсы или с рук, но по заметно завышенным ценам. Недавно узнала, что из продажи могут убрать книги современного зарубежного автора, которого как раз собиралась читать. Не понимаешь, успеешь купить или нет.

Основное время в сети я провожу на YouTube. Смотрю комиков и авторов, у которых сейчас, кажется, только два пути: стать «неугодными» властям или уйти на RuTube. Его я принципиально не открываю, поэтому те, кто туда ушел, для меня как будто исчезли.

У моих ровесников почти нет проблем с обходом ограничений. Иногда кажется, что те, кто младше, справляются даже лучше. Когда в 2022‑м заблокировали TikTok, приходилось ставить модифицированные версии приложения, и я слышала, как младшие школьники спокойно с этим разбирались. Мы же, наоборот, часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, показываем, как им пользоваться, буквально по шагам.

У меня сначала был один популярный VPN, потом он внезапно перестал работать. В тот день я потерялась в городе, потому что не могла открыть карты и написать родителям — пришлось спускаться в метро и подключаться к Wi‑Fi. После этого я пошла на крайние меры: меняла регион в App Store, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес, скачивала новые VPN, которые тоже со временем «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которую я делю с родителями, и пока она держится, но серверы постоянно приходится менять.

Самое неприятное — ощущение, что для базовых вещей нужно постоянно быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон внезапно может превратиться в бесполезный кирпич. Тревожит мысль, что однажды могут отключить вообще всё.

Если VPN совсем перестанет работать, я не представляю, что делать. Контент и общение, которые он открывает, занимают огромную часть моей жизни — и не только у подростков. Это способ понять, как живут и думают люди в других странах, что происходит в мире. Без этого остаешься в очень маленьком, замкнутом пространстве — дом, учеба и ничего больше.

Если же все обходные способы действительно исчезнут, почти все, скорее всего, перейдут во VK. Главное — только не в государственный мессенджер «Макс». Для многих это уже воспринимается как крайний вариант.

В марте я слышала о протестах против блокировок. Помню, преподавательница говорила, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться спецслужбами, чтобы понять, кто выйдет на улицу, и «пометить» этих людей. В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и поэтому почти никто не готов участвовать. Я тоже, скорее всего, не пошла бы — именно из‑за соображений безопасности, хотя иногда очень хочется. При этом я каждый день слышу недовольство людей, но кажется, что все настолько привыкли к происходящему, что уже не верят в эффективность протеста.

Среди моих ровесников много скепсиса и злости. Часто слышу фразы в духе «опять либералы», «слишком прогрессивные» — и это говорят подростки. Меня это приводит в ступор: непонятно, это влияние семьи или просто усталость, которая рождает цинизм и ненависть. Я уверена в своей позиции: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но редко — многие уже не готовы менять мнение, а их аргументы кажутся мне слабыми. Грустно видеть, как людям навязали определенные установки, и они не пытаются разобраться, как все устроено на самом деле.

Про будущее думать очень тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь провела в одном городе, в одной школе, с одними и теми же людьми. Теперь постоянно думаю, стоит ли рисковать и уезжать. Спросить совета у взрослых не очень помогает: они выросли в другое время и сами не знают, что сейчас можно посоветовать.

Об учебе за границей думаю каждый день. Дело не только в интернет‑ограничениях, но и в общем ощущении закрытости: цензура фильмов и книг, признание людей «нежелательными», отмены концертов. Постоянно кажется, что тебе не дают увидеть полную картину, что‑то скрывают. При этом трудно представить себя одной в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный путь, а иногда — что это просто идеализация: будто в другом месте всегда лучше.

Помню, как в 2022 году я ругалась почти со всеми в чатах — было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что никто из моего окружения не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, я уже так не думаю. И это чувство все больше перевешивает то хорошее, что я люблю здесь, в этой стране.

Постоянная необходимость пользоваться VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций — просто привык. Но в повседневной жизни это, конечно, мешает. VPN то не работает, то его вечно приходится включать и выключать: зарубежные сайты без него не открываются, а российские, наоборот, иногда недоступны с активным VPN.

Серьезных проблем с учебой из‑за блокировок у меня не было, но курьезы случались. Недавно я списывал информатику: закинул задание в ChatGPT, получил часть ответа, а потом VPN отключился и модель не успела выдать код. Тогда я просто зашел в другую нейросеть, которая у меня открывается без VPN. Иногда из‑за проблем со связью не получается быстро связаться с репетиторами, но иногда я этим даже пользовался — делал вид, что телеграм «лежит», и игнорировал сообщения.

Кроме нейросетей и телеграма мне часто нужен YouTube: и для учебы, когда нужны объяснения по темам, и чтобы смотреть фильмы и сериалы — например, сейчас пересматриваю киновселенную Marvel в хронологическом порядке. Иногда вместо YouTube использую «VK Видео» или нахожу что‑то через поиск в браузере на других платформах. Периодически захожу в Instagram и TikTok. Читать люблю меньше, но если и читаю, то в бумажном виде или в «Яндекс Книгах».

Из способов обхода я использую только VPN. Один мой друг установил себе приложение для телеграма, которое якобы работает без VPN, но я пока не пробовал.

Мне кажется, в основном именно молодежь обходит блокировки: кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в телеграме, TikTok или Instagram. Пользоваться VPN сейчас умеют практически все — без него в половину сервисов просто не зайдешь.

Что будет дальше, не представляю. Недавно мелькала новость, что ограничения на телеграм могут немного ослабить — будто бы из‑за общественного недовольства. И вообще у меня ощущение, что этот мессенджер не выглядит как платформа, которая прямо подрывает «государственные ценности».

О митингах против блокировок я не слышал. Думаю, все равно бы не пошел: родители вряд ли отпустили бы, да и мне самому это не особо интересно. Кажется, мой голос там мало что изменит, а проблем может быть много. И странно митинговать именно за телеграм, когда есть вещи посерьезнее — хотя, наверное, когда‑то нужно с чего‑то начинать.

В целом политика меня мало интересует. Я знаю, что принято считать: если не интересуешься политикой, это плохо, но честно — мне всегда было все равно. Видел видео, где политики ругаются, кричат друг на друга, устраивают показательные сцены — я этого не понимаю. Наверное, кто‑то этим должен заниматься, чтобы не скатиться к полному тоталитаризму, но мне самому это не близко. Сейчас я сдаю ОГЭ по обществознанию, и политика — моя самая слабая тема.

В будущем хочу стать бизнесменом. С детства смотрел на дедушку, который занимается бизнесом, и говорил, что хочу быть как он — до сих пор так думаю. Насколько сейчас хорошо вести бизнес в России, я пока глубоко не изучал, но предполагаю, что многое зависит от ниши: где‑то конкуренция уже слишком высокая, где‑то наоборот есть свободные ниши.

На бизнес, по‑моему, блокировки влияют по‑разному. Где‑то даже позитивно: когда уходят глобальные бренды и блокируются зарубежные площадки, у российских компаний появляется шанс занять освободившееся место. Получится ли — зависит от конкретных людей и их идей.

Тем, кто зарабатывает на зарубежных платформах и приложениях, конечно, неприятно. Когда каждый день живешь с осознанием, что в любой момент твой проект может просто исчезнуть из‑за очередной блокировки, это совсем некомфортно.

О том, чтобы уехать из России, я серьезно не задумывался. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, казалось, что многие города в чем‑то уступают: у нас можно заказать что‑то хоть в три часа ночи, а там нет. На мой взгляд, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом более развита. За границей другой менталитет и другие люди, а я родился и живу здесь, у меня в Москве друзья и родственники — все привычно и понятно. Мне кажется, это один из самых красивых городов, и я не хотел бы жить где‑то еще.

Политикой я начала активно интересоваться еще в 2021 году, во время протестов. Старший брат многое мне объяснил, я стала разбираться глубже. Потом началась война, и в какой‑то момент количество тяжёлых новостей стало таким, что я поняла: если продолжу все это читать, просто сломаюсь. Тогда же мне поставили диагноз «тяжелая депрессия».

Уже пару лет я стараюсь не тратить много эмоций на решения государства — просто выгорела и ушла в своеобразное «затворничество» в информационном плане.

Новые блокировки вызывают скорее нервный смех: это было ожидаемо, но каждый раз выглядит абсурдно. Я смотрю на происходящее с большим разочарованием, иногда даже с презрением. Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете. Когда я пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся моя жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно блокируют: телеграм, YouTube и другие — нормальных аналогов им нет. Заблокировали даже популярный сайт для онлайн‑шахмат — казалось бы, причем тут политика.

Последние пять лет в моем окружении телеграмом пользуются все — включая родителей и бабушку. Брат сейчас живет в Швейцарии, и раньше мы созванивались через телеграм или WhatsApp. Теперь приходится искать обходные пути: устанавливать прокси, модифицированные клиенты, настраивать DNS‑серверы. Да, такие решения могут собирать данные, но, что парадоксально, многим они кажутся безопаснее, чем VK или «Макс».

Раньше я вообще не знала, что такое VPN, прокси или DNS, а теперь у меня выработалась привычка постоянно что‑то включать или выключать. Это уже не требует даже усилий. На ноутбуке стоит отдельная программа, которая перенаправляет трафик YouTube и Discord в обход российских серверов.

Ограничения мешают и отдыхать, и учиться. Раньше общий чат класса был в телеграме, теперь — во VK. С репетиторами мы созванивались через Discord, но потом это стало сложным, пришлось искать альтернативы. Zoom еще работает более‑менее, а вот некоторые российские сервисы для видеообщения сильно лагают и почти непригодны для занятий. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций — долго не понимала, чем его заменить, в итоге перешла на Google Презентации через обходные решения.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательного контента смотрю не так много. Утром могу полистать TikTok, чтобы проснуться — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда включаю ролики на YouTube через специальную программу. Даже чтобы поиграть в Brawl Stars, приходится включать VPN.

Для моих ровесников умение обходить блокировки — такой же базовый навык, как пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Родители тоже постепенно разбираются, хотя многим взрослым проще смириться с некачественными аналогами, чем тратить время на настройку.

Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных ограничениях: слишком много «западного» еще можно заблокировать. Складывается ощущение, что все делается так, чтобы причинить гражданам еще больше дискомфорта. Не знаю, главная ли это цель, но выглядит именно так — будто кто‑то вошел во вкус.

Я слышала про анонимное движение, которое призывало протестовать против блокировок интернета, но лично ему не особенно доверяю: организаторы говорили о согласованных митингах, а потом оказалось, что это не так. На этом фоне некоторые другие активисты действительно попытались провести официальные акции — и это, по‑моему, уже само по себе важно.

Мы с друзьями собирались пойти на одну из апрельских акций в Петербурге, но все запуталось: что‑то не согласовали, дату переносили, а потом мероприятие вообще не состоялось. Я не уверена, что у нас вообще возможно что‑то провести законно, но сам факт попыток уже важен. Если бы было понятно, что все действительно разрешено и относительно безопасно, мы, скорее всего, пошли бы.

Я придерживаюсь довольно либеральных взглядов, мой молодой человек и большинство друзей — тоже. Это не только интерес к политике, но и желание хоть что‑то сделать. Пусть один митинг сам по себе ничего не изменит, но хочется хотя бы обозначить свою позицию.

Будущего в России я, честно говоря, не вижу. Я невероятно люблю свою страну, культуру, язык, людей — все, кроме власти. Но понимаю, что если в ближайшее время ничего не начнет меняться, я не смогу устроить здесь нормальное будущее. Не хочу жертвовать своей жизнью только потому, что люблю страну. Одна я ничего не изменю, а люди у нас, к сожалению, в большинстве своем пассивны — и это понятно, потому что риски очень большие. У нас митинги не похожи на митинги в Европе.

Я планирую поступить в магистратуру в Европе и какое‑то время жить там. Если в России ничего не изменится, возможно, останусь за границей навсегда. Чтобы мне захотелось вернуться, должна смениться власть и вектор развития. Сейчас мы все ближе к жесткой авторитарной модели.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться случайно сказать что‑то «лишнее». Не бояться обнять подругу на улице и думать, что кто‑то может увидеть в этом «пропаганду нетрадиционных ценностей». Все это очень плохо сказывается на психике, которая и так не в лучшем состоянии.

Учусь в 11‑м классе и не понимаю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя именно сейчас нужно думать о будущем. Я в моральном отчаянии и совсем не чувствую безопасности. Хотелось бы уехать, но такой возможности нет. Иногда кажется, что проще выйти с плакатом и сесть в тюрьму — будто это даже понятнее, чем бесконечная неопределенность. Стараюсь гнать эти мысли, но сильнее всего надеюсь, что изменения все‑таки наступят и люди начнут искать и читать достоверную информацию.

Истории этих подростков из разных городов России объединяет несколько общих мотивов. Для них интернет — не развлечение, а базовая инфраструктура жизни: там учеба, работа, общение с семьей и друзьями, в том числе за границей. Блокировки и отключения связи воспринимаются как лишение нормальных условий существования.

При этом почти все уже научились обходить ограничения: VPN, прокси, альтернативные DNS и приложения стали частью повседневной рутины. Для многих подростков это такой же естественный навык, как умение пользоваться мессенджером или картами. Старшее поколение чаще выбирает «официальные» варианты или просит помощи у детей.

Ограничения сильнее всего бьют по образованию и долгосрочным планам. Не открываются онлайн‑учебники и электронные дневники, ломаются системы дистанционных занятий, исчезают нужные книги и курсы. Подростки, планирующие учебу и карьеру, вынуждены тратить время не на знания, а на поиск обходных решений.

Отношение к политике у героев разное: от полного равнодушия и установки «это не про нас» до активного желания участвовать в акциях и уехать из страны. Но почти все говорят о страхе: страх выйти на митинг, страх потерять доступ к информации, страх за будущее и свою безопасность.

Почти каждый герой признается: если однажды перестанут работать все VPN и обходные инструменты, жизнь резко сузится до маленького замкнутого круга — «дом, учеба и всё». И хотя многие уверены, что и к этому люди со временем привыкнут, сама эта перспектива кажется им пугающей и несправедливой.